Микки Рурк о том, почему «Рестлер» стал для него труднейшим фильмом, каким тоном не должен разговаривать Квентин Тарантино и чем общество собак лучше общества людей.
Секс-символ 80-х — герой «Девяти с половиной недель» и «Дикой орхидеи», бунтарь и беспечный ездок, Мотоциклист из «Бойцовой рыбки» и Харли Дэвидсон, а также Ангел, за чьим сердцем в фильме Алана Паркера пришел из ада сам Люцифер, — Микки Рурк пятнадцать лет назад ушел из актерской профессии, чтобы заняться профессиональным боксом. Теперь он вернулся в фильме Даррена Аронофски «Рестлер», который называет лучшим в своей карьере. Пережив падения и взлеты, травмы и пластические операции, превратившись из красавца в чудовище, Рурк сохранил главное — чувство собственного достоинства. В этом убедился обозреватель «Пятницы».
— Не боялись после долгого перерыва соглашаться на главную роль?
— Нет. Страха я не ощущал. Я чувствовал только благодарность Даррену Аронофски, который предложил мне эту роль: он даже повздорил с продюсерами, хотевшими пригласить другого артиста. Даррен помог мне снова подняться. А такой шанс дается не каждому.
— Вас чаще, чем любого другого актера, идентифицируют с персонажами, которых вы сыграли, — мотоциклистами и героями-любовниками…
— Я об этом никогда не думал, и мне не важно, что думает об этом публика.
— Можно ли, однако, сказать, что «Рестлер» — до немалой степени фильм о вашей судьбе?
— Параллелей, конечно, хватает. Но я боксер, а о рестлинге никогда ничего толком не знал. Впервые научился уважать этот вид спорта только во время подготовки к съемкам. Не я, а зрители сказали, глядя на экран: «Да это же Микки!» Скорее можно говорить о сходстве героя со мной в отдельных эпизодах. Например, связанных с физическими нагрузками. Или еще помните, как мой герой упрашивает свою дочь дать ему второй шанс? Это напомнило мне, как от меня уходила жена: часто у вас есть всего пару минут, чтобы привести самые важные аргументы, но нужных слов не найти. Именно из-за этого «Рестлер» стал не только лучшим, но и труднейшим из всех моих фильмов.
— Что было сложнее всего? Подготовка, съемки?
— Я с большим трудом пережил этот фильм. Физически — да, я не переставал тренироваться, каждый день, но и эмоционально тоже. Когда съемки завершились, я не вылезал из постели четыре дня и четыре ночи. Встать не мог. Сам не знаю, что со мной было. Я все время плакал, был полностью истощен. Выжат как лимон. Хотелось позвонить врачу, а может, священнику. Казалось, что я умираю. Но это того стоило.
— Когда вы увидели фильм на большом экране, что почувствовали?
— А я его на большом экране не смотрел. Мне нужна дистанция в четыре-пять лет, чтобы взглянуть на картину со стороны. Многие мои фильмы я до сих пор не видел.
— Бывает, что меняете точку зрения на фильм, посмотрев его через пять лет?
— Часто.
— На какую именно?
— Я вам не скажу.
— Вы получили за эту роль полным-полно призов. Не обидно, что «Оскар» пришлось уступить Шону Пенну? Ваш герой идет на свой последний бой не ради победы, а чтобы выйти на сцену. Для вас тоже участие важнее победы?
— Я люблю соревнования, обожаю их — говорю вам как спортсмен. А проигрывать не люблю. Ненавижу, черт побери, проигрывать! Мне плевать, если проиграю партию в шахматы, но что-то важное, вроде «Оскара», я проигрывать не хочу! Однако я твердо знаю, что в победе «Харви Милка», которому достался «Оскар» за мужскую роль, замешана политика. Так что в глубине сердца я не чувствую, что проиграл. Я выиграл БАФТу, «Спирит», «Золотой глобус»… Ну что ж, раз с «Оскаром» сейчас не вышло, возьму его через год. Или через два. И плевать я на всех хотел, этот приз будет моим. А с Шоном Пенном, который со сцены назвал меня братом, мы близки, как братья, уже двадцать три года. Я его уважаю от всей души — и как личность, и как профессионала. Он в «Харви Милке» выполнил сложнейшую работу… хотя такое кино и не по мне. Шону проигрывать не обидно.
— Вы отказались от десятков интересных ролей. Что заставляет вас согласиться на тот или иной проект?
— Режиссер.
— То есть, например, Квентин Тарантино, который хотел позвать вас на роли, потом доставшиеся Брюсу Уиллису, Брэду Питту и Курту Расселу, был для вас недостаточно убедителен?
— Мне не понравилось, каким тоном он со мной разговаривал. Мужчина не должен позволять себе такой тон, когда он обращается к другому мужчине. Возможно, стоит показать ему, как надо разговаривать… Не уверен, что Тарантино хватило бы смелости работать со мной. Ему хочется все контролировать. Показать, кто на корабле капитан. Он, может, и капитан, но уж точно не моего корабля. На моем корабле я сам стою у штурвала.
— И не пустите к нему никого?
— Разумеется, пущу того, кто этого достоин. Например, Даррена Аронофски. Он знает, как со мной разговаривать. Как мужчина с мужчиной. Не свысока. Взаимное уважение и вменяемость — вот что мне необходимо. Вот чего я требую от режиссера. Вот что важнее всего для контакта.
— Вы это чувствуете с первой беседы?
— О да! С самой первой минуты. А если Тарантино еще раз посмеет со мной так говорить, я ему сразу по морде дам. Во всяком случае, никак не размер гонорара становится решающим фактором, когда я решаю, играть ли мне ту или иную роль.
— Вы жалеете о какой-то из своих ролей?
— Больше всего я жалею о том, что соглашался на роли только из-за денег. Этого больше не повторится. Поступать так — значит не уважать самого себя. Теперь я себя уважаю. Не будет самоуважения — будет плохая репутация. У меня уже была дурная репутация, я больше не могу такого себе позволить. Мне нужно двигаться вперед.
— А теперь у вас хорошая репутация?
— Отличная. Лучше не бывает. Но тени прошлого о себе забыть не дают.
— Главные герои «Рестлера» — рестлер и стриптизерша. Работа актера больше похожа на рестлинг или на стриптиз?
— И на то, и на другое. Правда, рестлинг ближе к цирку. Стриптиз… это другое дело. Вот вы что бы выбрали: залезть на этот стол, за которым мы разговариваем, и раздеться передо мной догола или сразиться вот с ним? (Показывает на безмолвного мужчину атлетического сложения, стоящего у дверей, — своего тренера. — «Пятница».) Что, не хочется драться? Ну да, моего тренера так просто не уделать. Актеру иногда приходится делать такой выбор.
— Как вы считаете, немолодому актеру труднее найти достойную работу в Голливуде, чем молодому?
— По мне, так возраст вообще не важен. Важны способности. Надо быть лучше остальных — вот и весь секрет востребованности. И еще работать больше остальных. А хорошую роль может получить и тинейджер, и пятидесятилетний. Правда, женщинам сложнее: молодые и красивые актрисы востребованы, с возрастом их популярность неизбежно падает. Мужику может быть хоть двести лет, он ничего не потеряет.
— В Америке любят повторять, что «Оскар» меняет судьбу актера. Может ли фильм ее изменить?
— Да, и «Рестлер» как раз такой фильм. Доказательство? Я сижу здесь и говорю с вами. Со мной пятнадцать лет никто разговаривать не хотел.
— Каков следующий шаг?
— Я уже снялся в фильме «13» грузинского режиссера Гела Баблуани — он мне очень понравился: умный, бескомпромиссный… прямо как Аронофски. И в следующем фильме Баблуани сыграю. А потом у меня по плану роль русского преступника в «Железном человеке 2», к которой я надеюсь отчасти подготовиться во время пребывания в России. Я очень хочу сыграть эту роль — хотя бы потому, что она не так эмоциональна, как роль в «Рестлере». Второй раз подряд такой изматывающей работы я бы не выдержал.
— Как думаете, удастся вам сыграть русского?
— Полагаю, да. Все зависит только от тренировки. Я намерен тренироваться всерьез. Каждый день буду заниматься по три часа с тренером и еще по три часа буду учить русский язык. Русский герой должен говорить по-русски.
— Для вас имеет значение национальность режиссера? Вы бы и в русской картине согласились сыграть?
— Мне все равно, откуда режиссер родом. Вот Баблуани, например, из Грузии. Да пусть он будет хоть с Луны — главное, чтобы был талантлив, умен и не шел бы на компромиссы.
— Еще в «Бойцовой рыбке» ваш герой жертвовал жизнью ради спасения животных из зоомагазина. Что связывает вас с животными, особенно собаками? Вы ведь не лукавили, говоря, что смерть вашей собаки расстроила вас гораздо больше, чем неполученный «Оскар»?
— Так и есть! Я прожил с собаками всю жизнь, с раннего детства. Мои собаки для меня все. Я никогда не чувствовал такой близости ни к одному члену семьи, за исключением, возможно, бабушки и брата. Собаки стали моей подлинной семьей. Локи прожил со мной восемнадцать лет, и, когда он умер, я ощутил такое же горе, как если бы умер кто-то из моих близких. Каждый день я вспоминаю Локи — когда ложусь спать, когда просыпаюсь. Я предпочитаю общество собак обществу людей. Собаки не живут по графику, как люди. Они чисты и честны. |
Интервью 