Даррен Аронофски, режиссер культового Реквиема по мечте и выходящего на экраны Рестлера,— о том, почему решил снимать в нем забытого Микки Рурка, дал отставку кассовому Николасу Кейджу и о русских, которым сути реслинга не понять. Американский режиссер Дарен Аронофски имеет репутацию бессребреника — снимая картины, которые восхищают и собирают немалые по сравнению с бюджетом деньги, он умудряется оставаться не при делах. То есть, как он сам признается, зарабатывают все, кроме него. В кинематографический мир 40-летний Аронофски ворвался ярко, хотя и с черно-белой лентой. Его дебют Пи (1998) о гениальном математике, который пытается расшифровать код мироздания, был сделан всего за $ 60 тыс. Зато собрал только в американском прокате $ 3,2 млн и получил шесть наград на международных фестивалях. Затем был антинаркотический Реквием по мечте (2000), сделавший имя Аронофски культовым, а после него — довольно прохладно встреченный критиками и публикой психоделический Фонтан (2006). В итоге режиссер, похоже, решил завязать с артхаусом и снял спортивную драму Рестлер — историю борца, который хочет вернуться в реслинг после проблем со здоровьем. Представлять свою новую работу в Украине режиссер прибыл по приглашению отечественного бизнесмена Сергея Тигипко, собственника TAS Group. Организаторы визита соблазнили Аронофски не только возможностью репрезеновать новый фильм, но и побывать на родине предков — дедушка и бабушка режиссера выехали в США из Украины.

В Рестлере, который появится в кинотеатрах 16 апреля, главную роль исполнил бывший секс-символ Голливуда Микки Рурк, сыгравший практически самого себя. Ведь когда-то занимавшийся боксом актер, достигший мировой славы, в последние полтора десятка лет увлеченно загонял себя на самое социальное дно наркотиками и алкоголем. Правда, Аронофски удалось доказать, что у Рурка еще остался громадный нерастраченный потенциал — за свою игру в Рестлере он получил Золотой глобус в категории За лучшую мужскую роль и был номинирован на Оскар. Оскара не получил, но у этого актера, по мнению Аронофски, еще все впереди. О том, чего стоило вытащить Рурка из забытья, плюсах кризиса и о трагедии в Голливуде режиссер рассказал Корреспонденту.

— Насколько я знаю, главного героя в Рестлере должен был сыграть Николас Кейдж. Почему Вы заменили актера?

— Вообще-то эта работа всегда предназначалась для Микки [Рурка]. Найти деньги под него у меня заняло около двух лет. Потому что, к сожалению, как сейчас находят деньги для кино в Америке? Мы идем по миру и спрашиваем: «Сколько дадите под эту звезду кино?»

А Микки ничего не стоил. На самом деле Микки стоил даже «минус». Он провел 15 лет, разрушая свою карьеру и репутацию. Собственно, финансово этот фильм состоялся только благодаря Эван Рэйчел Вуд [восходящая звезда американского кино, в Рестлере сыграла дочь главного героя].

Так что после приблизительно двух лет безуспешных попыток найти деньги я уже и не верил в то, что сделаю это кино. Тогда мы обратились к другому актеру. И в течение двух недель собрали в три раза больше, чем было необходимо.

— Деньги давали под Кейджа?

— Да. Это было на первых страницах голливудских газет, стало очень публичным, но я не мог спать по ночам. Я начал ходить по Нью-Йорку и спрашивать всех знакомых, что они думают по поводу Микки Рурка. После двух недель я принял сложное решение — попросил другого актера уйти, чтобы Микки мог приступить к работе. И я взял только небольшую часть собранных денег, чтобы сделать фильм с ним.

— Вы, собственно, вернули его к жизни. Каково это — быть одновременно режиссером и спасителем Рурка?

— Я очень счастлив, что он вернулся. Я фанат Микки и думаю, у него впереди еще много прекрасных ролей. Мир, в принципе, был ограблен на протяжении последних 15 лет, потому что он не играл. Сейчас он опять работает, и я с увлечением слежу за тем, что он делает.

— А Вы бы решились еще раз снять его?

— Конечно! Теперь-то он будет очень милым со мной (Смеется).

— А ничего, что он перетянул на себя большую часть Вашей славы? Номинация на Оскар, да и вообще, Рестлера больше знают как фильм, благодаря которому в кино вернулся Рурк, чем как новую работу Аронофски.

— Ну, он же все-таки большая кинозвезда, и, собственно, так это все [производство и распространение фильма] и работает. Его успех делает меня счастливым. Я изначально знал, что этот фильм я делаю для него. Я ведь был его фанатом долгие годы, и я не мог бы быть более взволнован его успехом.

— А как насчет реслинга? Его Вы тоже любите? Или только Микки Рурка?

— Ну, реслинг — это огромный феномен в Америке.

— Но не во всем мире.

— Да, не во всем. Он очень популярен в Америке, Англии и Японии, и это все. И донести до людей, [которые будут смотреть фильм], что это несерьезно, что на самом деле это не бой, а странная комбинация спорта и шоу, очень необычная форма развлечения.

Я знаю, что в цирке России тоже такое было. Думаю, это довольно старая штука, которая происходит из цирка: двое сильных мужчин дерутся друг с другом. Просто в Америке это разрослось до огромной индустрии с миллионным оборотом. А в остальном — почти как сходить в цирк: хорошие парни дерутся с плохими парнями.

— Но это не для Вас, так ведь?

— Нет-нет! Думаю, это для подростков. В Америке фанаты реслинга — в основном ребята до 15 лет. Но и они получают удовольствие просто от зрелища. Я имею в виду, каждый знает, что это отрежиссированное шоу. Но может, люди, которые смотрят такое шоу [в России и Украине], не понимают, что реслинг — это подделка?

— Думаю, это понятно.

— Не уверен. Вот в России мне говорили, что далеко не все это знают. И некоторые думают, что все по-честному. Не знаю, может, русские… (Делает удивленно-растерянное лицо).

— Надеюсь, они все-таки понимают. Но давайте вернемся к фильму. При бюджете около $ 6 млн он собрал в восемь раз больше. У Вас есть какой-то процент от сборов или Вы получили свою зарплату и все?

— Когда Вы делаете кино с Микки Рурком, Вам ничего не платят и ничего не обещают. (Улыбается). Я не заработал много денег на этом фильме, к сожалению. Все вокруг заработали, кроме меня и Микки.

— Ваши фанаты, наверное, с трудом верят в то, что режиссер, снявший Реквием по мечте и Фонтан, теперь снял Рестлера. Это было сознательное движение от артхауса к более массовому жанру?

— Я — творческий человек. Для меня важно постоянно ставить перед собой новые задачи и делать разные вещи. Изначально я учился делать документальные фильмы, и этот стиль меня всегда очень интересовал. Я отошел от него, пока учился дальше, но мне было интересно вернуться и сделать что-то документальное.

— Вы хотите сказать, Рестлер — что-то вроде документального фильма?

— Я думаю, этот фильм — практически документальная съемка Микки Рурка,  изображающего Рэнди Робинсона в фильме, который называется Рестлер. Нет, Микки, конечно, играл, но было очень любопытно наблюдать, что он делал — каждую минуту, каждый день.

— И его личная карьера, то есть антикарьера, наверное, была в данном случае полезной?

— Да, конечно, это добавило определенный уровень фильму. Но есть много молодых людей, которые никогда не слышали про Рурка. Ведь с тех пор, как вышли фильмы, сделавшие его знаменитым, сменилось поколение. И это здорово — люди, не знающие его истории, тоже могут понять фильм. Но у тех, кто знает, как он разрушил свою жизнь и карьеру, конечно, будет более богатое восприятие фильма.

— Вы ожидали такого успеха после провала Фонтана? Только честно.

— Я знал, что люди отметят работу Микки. Потому что еще, когда я впервые встретил его,  увидел, что он очень-очень интересный [актер]. И каждый день, пока он работал у меня, его игра становилась все лучше и лучше.

Но вы никогда не знаете, какой размах примет что-то, насколько большим оно станет. Мы закончили фильм за два дня до начала Венецианского фестиваля. И я думал — может быть, Микки мог бы посоревноваться за награду. И никак не ожидал, никогда даже не мечтал о Золотом льве!

Конечно, каждый мечтает о чем-то большем. Когда спортсмен едет на Олимпиаду, он думает о золотой медали. Но Рестлер был для меня лишь маленьким фильмом, и я был рад возможности просто принять участие в соревновании. Я никогда даже не фантазировал на тему победы. Когда они объявили [победителей фестиваля], я просто не мог поверить. Это было сверх всех ожиданий.

И все, что было с тех пор,— это здорово! Радостно было узнать, как много людей помнят Микки, любят его и счастливы видеть его возвращение.

Знаете, когда я начал работу над фильмом, мы жили в городе, в котором жил Микки, и люди на улицах показывали на него пальцами, и это было жестоко. А он только улыбался и махал в ответ рукой.

Я очень расстраивался, потому что я его очень уважал за актерский талант. И я спрашивал: «Микки, как смеют эти люди так обращаться с тобой?» И он только отвечал: «А что ты сделаешь?» И сейчас я очень счастлив, что все те люди почитают его. Он вернул себе уважение.

— Кризис как-то повлиял на то, что Вы делаете?

— Ну, когда дела начинают идти плохо, кино чувствует себя хорошо, это самая известная поговорка в Голливуде. И это правда. Распространение фильмов в Америке увеличилось на 15% за год, и это много. Но я пока не начинал поиск денег для следующего фильма, так что я не могу сказать о себе лично.

— То есть Вы пока на стадии идей?

— Да. Но может, через несколько недель, когда я займусь фандрайзингом [привлечением средств для нового проекта], я смогу ответить на вопрос о том, насколько все плохо. (Улыбается).

Знаете, я не думаю, что кризис — однозначно плохая штука. Потому что было слишком много людей, которые делали деньги из ничего. А это — разновидность коррупции. Так что думаю, кризис научит людей, что необходимо производить вещи, имеющие ценность.

— А может ли кризис означать смерть артхауса?

— Нет, не думаю. Если вы расскажете хорошую историю, зрители в любом случае придут посмотреть. Я в это верю. Может, люди не будут снимать на дорогущие камеры, может, они будут снимать на видео… но это возможно. Если вы ограничены в ресурсах, вы делаете что-то дешевое. Я начал с Пи за $ 60 тыс. Я думаю, есть такие, которые могут сделать фильм за $ 5 тыс.

Кризис не остановит тех, кто хочет что-то делать. К тому же в мире [по-прежнему] очень много денег. И эти деньги сосредоточены в нескольких карманах. Так что ресурсы есть. Просто владельцы тех самых карманов бывают очень жадными. (Улыбается)

— Почему Вы сделали финал фильма открытым? Не хотели ставить жирную режиссерскую точку и навязывать свое мнение?

— (Улыбается). А Вы как думаете, что произошло?

— Нет, это Вы что думаете?

— Нет, Вы мне скажите.

— Вы не хотите отвечать?

— Если Вы ответите, я отвечу. (Улыбается)

— Ладно. Если честно, я не верю в хеппи-энд.

— И как Вы думаете, что происходит?

— Я думаю, герой Рурка умирает.

— И вот Вам мой ответ: «Если не сейчас, то когда?»

— То есть это лучший момент для него, чтобы уйти навсегда?

— Вроде того. Вот видите, нет никакой необходимости ставить режиссерскую точку. (Улыбается)

— Тогда я не права. На самом деле это как раз и есть хеппи-энд.

— Я бы сказал, смесь. Это трагедия, но это и слава.

— Нет, это все-таки хеппи-энд. Просто не типичный слащавый голливудский хеппи-энд.

— Ну, такой я бы и не смог сделать. (Улыбается). Я не верю в такие финалы. А Вы?

— Я тоже не верю. В том смысле, что такие финалы невозможны в реальности. Но Голливуд — это тоже реальность. Просто другая.

— Да. И это замечательно, я люблю ее! Но важно показывать и другие [реальности]. Знаете, трагедия — прекрасная форма искусства, о которой Голливуд ничего не говорит. Но люди пишут трагедии, читают, смотрят трагедии с начала времен. И это прекрасно.